Новости

Уважаемые исследователи!

Предлагаем вам размещение ваших материалов на страницах нашего сайта.

Для того, что бы опубликовать статью необходимо прислать ее в Вордовском файле используя кнопку для написания сообщений модераторам. Кроме того, просим вас высылать свое резюме, которое также будет размещено на сайте.

Обращаем ваше внимание на то, что модераторы оставляют за собой право отказа в публикации, если сочтут статью написанной не на должном научном уровне. В случае, если статья будет содержать стилистические погрешности, модераторы оставляют за собой право выслать ее на переработку.

Надеемся на плодотворное сотрудничество.

Желаем творческих успехов.

Некто Йозеф Шефер, солдат гитлеровского вермахта

 

НЕКТО ЙОЗЕФ ШЕФЕР, СОЛДАТ ГИТЛЕРОВСКОГО1 ВЕРМАХТА

Индивидуальная биография как опыт исследования "истории повседневности"

Оболенская С. В.


        Интерес к историко-антропологическим подходам в германской исторической науке возник в 60-х годах. В 1968 г. здесь был переиздан полузабытый труд Норберта Элиаса "О процессе цивилизации". Знакомство с этим трудом пробудило интерес к изучению повседневных привычек как отражения социальных процессов и вообще к изучению поведения. В 1963 г. была опубликована знаменитая книга английского историка Эдварда Палмера Томпсона "Становление рабочего класса в Англии"2 а вслед за тем вышли в свет работы американского этнолога Клиффорда Гирца 3 Авторы этих новаторских работ утверждали, что общественные процессы представляют собой взаимодействие между экономическими, социальными и политическими структурами, с одной стороны, и с другой - восприятием, интерпретацией этих структур реагирующими, действующими людьми, которые своим поведением участвуют в создании этих структур и нередко в их изменении. Творческий импульс к новому изучению роли человека в историческом процессе германские историки получили именно из этих работ. К именам Э. П. Томпсона и Кл. Гирца следует еще добавить имя французского социолога Пьера Бурдье.4 Нужно отметить, что в Германии это было только еще пробуждение интереса, тогда как в мировой науке историко-антропологические под- ходы уже получили довольно широкое распространение и развитие.

В конце 60-х и начале 70-х годов новое слово в германской исторической науке было сказано представителями направления, именовавшего себя "историко-критической социальной наукой" (X. У. Велер, X. Бёме, Ю. Кокка, М. Штюрмер). Но в конце 70-х годов против нее здесь вспыхнул настоящий бунт. Труды ее адептов подвергались атакам со стороны молодых, упрекавших ее в пренебрежении к человеку, в вытеснении его на задний план истории, в снобизме, антидемократизме, цеховой замкнутости. В этой критике было немало справедливого, и все же в ней содержалась и несправедливость. Именно "социальная историческая наука" покончила с заскорузлым догматизмом и отрицанием любых новаций. Наиболее видные ее представители впервые в Германии высказались положительно о трудах "анналистов".

В ходе "бунта" прозвучал лозунг: "от изучения государственной политики и анализа глобальных общественных структур и процессов обратимся к малым жизненным мирам"4. В центре этих "малых жизненных миров" - человек или группа людей с их повседневными интересами, сквозь которые просвечивают проблемы культуры как способа повседневной жизни и поведения в ней. Это была программа нового направления в германской историографии - "истории повседневности" (Alltagsgeschichte)5 Обращение к жизни "маленьких людей" было естественным для тех, кто занимался историей народной культуры, и давно уже стало характерной чертой "новой исторической науки". Томпсон образно выразил это, провозгласив своей задачей "спасти бедного чулочника от высокомерия потомков".

В своей статье об "истории повседневности" 6 в историографии ФРГ, опубликованной в "Одиссее-90", я писала о довольно-таки язвительной критике в адрес ее представителей со стороны адептов "социальной исторической науки", о спорах вокруг нового направления, развернувшихся в 80-х годах. Эти споры, равно как и дискуссии самих историков повседневности по поводу предмета и методов исследования, ведутся и поныне. Однако сейчас Велер вряд ли сочтет возможным, как он это сделал в 1981 г., повторить слова Элиаса о том, что история повседневности - это пока что "ни рыба, ни мясо". И Кокка вряд ли скажет, как это было в 1986 году, что история повседневности - это лишь "тенденция, настроение, течение, в котором нет никакого единства" 7. В то время уместен был вопрос: суждено ли этому направлению быть просто прикладной отраслью, предназначенной для накопления источников, создаваемых методом "oral history", или же, углубив свои цели и методы, оно станет ветвью "исторической антропологии"? Сегодня этот вопрос ставить не нужно. В середине 90-х годов всеми признано, что "история повседневности" стала заметным и перспективным течением в германской историографии, открывшим ей путь к антропологически ориентированной исторической науке8 В дискуссиях, часто вызывавшихся критикой, направленной на нее с разных сторон, уточнялись предмет исследования и дефиниции, вырабатывались новые подходы, новая методология. Ныне "историю повседневности" почти никогда не называют, как это было раньше, "историей снизу" и отделяют ее от сочинений непрофессионалов, которых у нас назвали бы краеведами (это не противоречит тому, что сами историки повседневности, провозглашающие демократические принципы в занятиях исторической наукой, очень положительно относятся к такого рода работам). "Alltagsgeschichte" вышла за рамки истории материальной культуры, изучения истории жилья, питания, одежды и т.д. Ее задача - анализ жизненного мира простых людей, изучение истории повседневного поведения и повседневных переживаний. Новая постановка вопроса по-новому ставит проблему методов исследования.

В германской историографии очень часто сближаются и даже идентифицируются понятия "история повседневности" и "микроистория". Для "историка повседневности" микроистория - метод. В свою очередь исследовательским полем микроистории чаще всего является история повседневности.

Но что такое микроистория? С конца 70-х годов в Италии под руководством К. Гинзбурга осуществляется серия публикаций (вышло больше 20-ти томов) под названием "Микроистория". Однако каков ее функциональный смысл и перспективы, до сих пор не вполне ясно, и даже сам Гинзбург написал о ней статью с таким названием: "Микроистория. Две или три вещи, которые я о ней знаю"9 Какова цель историка, работающего на путях микроистории? Изучение одного события, одного места, одного момента, одного человека? Один из главных в Германии адептов микроистории X. Медик исследовал в своей книге "Жизнь и выживание в Лайхингене с XVII по XIX в." маленькое сельское местечко на плоскогорье швабской Юры. Но работа Медика - это не локальная история, автор вовсе не ставит своей целью написать историю этого местечка или биографии его жителей. Он изучил религиозные представления некоторых лайхингенских крестьян и влияние этих представлений на труд, материальную культуру и отношения собственности10. Лайхингенский вариант "протестантской этики", обусловленный пиетистской набожностью, швабским трудолюбием и привязанностью к мелкой собственности, не соответствовал веберовскому "идеальному типу" взаимосвязи между "протестантской этикой" и "духом капитализма". Религиозные установки вюртембергского пиетизма определяли особую "трудовую этику", связанную со структурами мелкой собственности. Тут царил культ "прилежания". Не экономический успех как знак Божия благоволения, а стойкое следование тяжким путем труда и страданий, скромность притязаний как правило благочестия определяли здесь нормы общественной жизни. Вплоть до конца XIX в. это препятствовало утверждению капиталистических структур и составляло, говорит Медик, "исключительное нормальное", развившееся в рамках общества старовюртембергского ancien regime, которое с опозданием нашло свой путь к массовому индустриальному производству. Именно микроистория позволяет "ухватить" это "исключительное нормальное", то, мимо чего может пройти макроистория. Способ, который применяет автор книги - исследование ведется в узком пространстве и как бы через увеличительное стекло, - позволяет поставить большую проблему.

Историческая наука пришла к исторической антропологии в значительной мере через исследовательский опыт этнологии. Не случаен поэтому особый интерес антропологически ориентированных историков и, в частности, "историков повседневности" к методу "плотного описания", разработанному в этнологии Кл. Гирцем. Иллюстрируя сущность этого метода, Гирц пересказывает коротко подробнейшую запись из сво- его полевого дневника, сделанную в 1968 г. в Центральном Марокко11. Респондент рассказал ему историю, разыгравшуюся в 1912 г., когда французские колонизаторы только еще начинали устанавливать здесь свои порядки. У еврейского купца Когена в горах, во владениях племени Mapмуша, была лавка. Несколько берберов из другого племени ограбили лавку Когена и убили двух его гостей. Сам он чудом спасся и убежал искать помощи во французский форт. Купец рассказал о случившемся коменданту и потребовал, чтобы ему разрешили с помощью его торгового партнера, шейха племени Мармуша, взыскать с грабителей традиционное возмещение в виде четырех- или пятикратной цены украденных товаров. Комендант не дал ему официального разрешения, поскольку французы запретили местную торговую систему, однако грабители были из непокорного племени, и он сказал: "идите, но если тебя убьют, это твое дело".

Коген вместе с шейхом и небольшой группой Мармуша отправился в горы; им удалось увести у зазевавшихся пастухов племени грабителей стадо овец. Очень скоро их нагнали вооруженные всадники из этого племени. Увидев, однако, что овец увел Коген, которого обокрали их соплеменники, убившие к тому же его гостей, и не желая вступать в опасные распри с мармушами, они пошли на уступки. Договорились о возмещении убытков. Коген выбрал себе 500 лучших овец и погнал их во владения Мармуша. Французы, увидевшие его, не могли поверить, что Коген получил овец "законным" путем, заподозрили его в краже, а также в том, что он шпионил в пользу непокорных, отобрали у него овец, а самого отправили в тюрьму. Через некоторое время купца все-таки отпустили и он без овец вернулся домой, а затем пошел искать справедливости к французскому полковнику, управлявшему всей округой. "Я ничего не могу сделать, - сказал тот, - это не мое дело".

Как разобраться в этой, на первый взгляд незамысловатой истории из повседневной жизни? Выявление фактов, т. е. "простое" объяснение маленькой драмы, разыгравшейся в 1912 г. и переданной Гирцу лишь в 1968 г. (одно это уже усложняет дело), было бы лишь "объяснением объяснения". Настоящий анализ события есть расшифровка культурного содержания и выявление социального дискурса, составляющего смысл про- исходящего, говорит Гирц. В данном случае такой анализ должен быть начат с различения трех уровней и трех интерпретаций происшедшего: интерпретации еврейского купца, защищавшего свою честь и свое имущество, не понимавшего действий французов и совершенно зря обращавшегося к ним за помощью; интерпретации берберов, отдавших овец Когену на основании своего, не известного французам обычного права, и интерпретации французских колонизаторов, несправедливо обвинивших купца в краже овец, поскольку они совершенно не могли постигнуть мотивы действий берберов относительно Когена, а желали лишь продемонстрировать и Когену, и берберам, что хозяевами в этих местах отныне будут они. Погружаясь в гущу дела, описанного со всей возможной полнотой, этнолог приходит к пониманию, что кража овец Когеном, передача овец Когену в виде возмещения, конфискация овец французами по "политическим" мотивам - все это социальный дискурс, который шел на разных языках и не только вербально. Именно такой подход делает возможным проникновение в жизнь данного общества и понимание его культуры. С точки зрения немецких историков, "плотное описание" (обычный способ полевой работы этнографа) как попытка понять неизвестное, "чужое" в "текстах" культуры с помощью описательной реконструкции, осуществляемой возможно более полно и предполагающей анализ символических форм (слова, институции, способы поведения и т. п.) и постижение скрытого в них мира смыслов, является наиболее плодотворным методом для историко-антропологического исследования вообще и для микроисторического исследования в частности12.

Но итальянские "микроисторики", отвергают "интерпретативную антропологию" Гирца (и особенно его последователей). Крупнеший итальянский специалист в области микроистории Д. Леви в докладе, прочитанном в Институте всеобщей истории РАН в Москве в марте 1996 г.13, подчеркивал (на мой взгляд, несправедливо), что метод "плотного описания" - это всего лишь бесконечная "интерпретация интерпретации", превращающая познание реальности в бесплодную игру, где расшифровка символов становится самоцелью. Исследователь изучает историю культуры и робко останавливается на пороге социальной истории, тогда как важнейшей задачей микроисторического исследования является именно выход в социальную историю, постижение исторической реальности во всей ее сложности.

Совершенно особое значение итальянские микроисторики придают способам и формам коммуникации с читателем. К. Гинзбург вспоминает о том, как он писал свою известную книгу "Сыр и черви". "Я долго размышлял, - говорит он, - о соотношении между исследовательской гипотезой и способом изложения... Я вознамерился раскрыть духовный, нравственный мир мельника Меноккьо и мир его фантазии с помощью документов, исходивших от тех людей, которые послали его на костер. Этот замысел, в известном смысле парадоксальный, можно было осуществить в виде рассказа, закрыв с помощью внешней отделки проблемы в передаче документа. Это было возможно, но, конечно, недопустимо по мотивам как когнитивного, так и этического и эстетического характера". Историк решил, что эти пробелы, порожденные либо молчанием мельника в ответ на вопросы допрашивающих его инквизиторов, либо молчанием, которым документ встречал вопросы исследователя, должны послужить его замыслу. "Гипотезы, сомнения и неуверенность становились частью рассказа, и поиск истины развивался в составную часть изложения полученной все же истины..."14. Процесс исследования описывается ярко и подробно, процедура исследования, критика документов и проблема их интерпретации, аргументация историка становятся частью изложения. Это диалог с читателем, которого автор как бы вовлекает в процесс своей работы. Гинзбург называет этот метод "повествовательной историей", "историей-рассказом".

Проблема метода микрологического историописания имеет еще один важный аспект, в понимании которого сходятся немецкие и итальянские исследователи. Какими должны быть отношения исследующего субъекта с субъектом исследуемым? Историку необходимо придерживаться позиции вненаходимости, невчувствования, говорит X. Медик, ссылаясь на слова Гирца о том, что исследователь не имеет права, подобно писателю, "воображать себя "другим"", и в особенности на высказывание К. Гинзбурга о том, сколь важна для историка способность рассматривать знакомые вещи как непонятные, неизвестные 15.

Существует ли проблема значимости "истории повседневности"? Разумеется, такая проблема существует. Часто утверждают, что история повседневности - всего лишь "мозаика миниатюр", лишенная теоретической глубины и предназначенная для "легкого чтения". Между тем, микроистория реально приближает историка к людям прошлых времен и позволяет понять механизмы их реального воздействия на ход исторического процесса. Тем самым она действительно обнаруживает возможность выходов в макроисторию. Убедительным тому доказательством служит упоминавшаяся выше книга X. Медика. Интересно высказанное по этому поводу суждение К. Гинзбурга. Он вспоминает, что к занятиям "повествовательной историей", может быть, и к занятиям историей вообще, его побудило чтение "Войны и мира" Л. Толстого. Книгу "Сыр и черви", говорит Гинзбург, можно рассматривать как крошечный результат увлечения мыслью Толстого о том, что исторический феномен может быть воссоздан только через реконструкцию действий всех его участников.

Действительно, исследователи, работающие в области микроистории, видят одну из своих главных задач в установлении многочисленных и разнообразных связей между действующими лицами истории и именно в этом усматривают возможности "объяснения" и "понимания" истории. "Мозаика миниатюр" позволяет исследователю рассмотреть отдельные составные "силового поля" как социокультурного контекста событий или явлений. Вероятно, возможности микроистории с особой ясностью должны раскрываться в "альтернативной истории", при изучении несостоявшихся исторических возможностей и "состоявшегося" исторического выбора, поскольку, как пишет Ю. М. Лотман, "выбор того пути, который действительно реализуется, зависит от комплекса случайных обстоятельств, но, в еще большей мере, от самого сознания актантов"16.

Микроистория позволяет раскрыть субъективную сторону исторических процессов; не на словах, а на деле увидеть в них роль людей. Ведь задача состоит не в том, чтобы показать роль неких анонимных "народных масс", а в том, чтобы описать и проанализировать участие в событиях конкретных людей или групп людей, являющихся носителями определенной культуры, их восприятие происходящего, их действия. Усиленное внимание исследователя, обращенное на единичные ситуации, стремление раскрыть их многозначность, построить "силовое поле" взаимосвязей, охватывающее как структуры, так и действующих лиц, - залог успеха постижения макроистории с помощью микроистории. Ниже речь пойдет именно о такой попытке, выразившейся в конкретном историческом исследовании. Разумеется, возможности микроистории не безграничны. Уровень обобщения, которое осуществляет историк, не всегда соответствует тому уровню, который открывается благодаря работе с микроскопом. Однако то, что микроистория имеет хорошие перспективы, не подлежит сомнению.

В области Новой и Новейшей истории немецкие исследователи истории повседневности больше всего внимания уделяют эпохе фашизма. Во множестве работ освещена бытовая сторона жизни, гитлеровский террор, история гитлеровских организаций, история фашистской идеологии и пропаганды фашистских идей. Много исследований посвящено истории фашизма в отдельных землях Германии. В последнее десятилетие взгляд исследователей, изучающих историю повседневности этого периода, существенно расширился и усложнился. Особенное внимание стали уделять жертвам режима, париям гитлеровского общества, маргиналам; историков интересует жизнь, переживания и участь заключенных; рабочих, угнанных из покоренных стран в Германию; бродяг, нищих, представителей сексуальных меньшинств, проституток, душевнобольных. Ставятся и новые вопросы. Каково было отношение жителей Германии к гитлеровскому режиму и возможно ли выявить четко отделенные друг от друга группы: сторонних наблюдателей, попутчиков, участников гитлеровских действий? Каковы были восприятия людей, принадлежавших к этим группам? Или, может быть, все немцы той эпохи были просто марионетками и жертвами? Возможно ли было просто дистанцироваться от фашизма в интересах собственного выживания? Какова была "внутренняя" история захвата власти фашистами и ее сохранения, т. е. каковы были отношения между теми, кто требовал подчинения, и теми, кто подчинялся? Каково было отношение простых людей к расовой политике и, в частности, к еврейскому вопросу? Следует подчеркнуть, что не только для немецких историков, но и для многих немцев вообще эти вопросы, самым непосредственным образом касающиеся их родителей, их дедушек и бабушек, являются не просто актуальными, но порой болезненными и просто кровоточащими. Позволю себе личное воспоминание о встрече в Германии с учительницей истории, которая начала заниматься историей фашизма после того, как узнала из сохранившихся писем покойных родителей, что оба они были убежденными национал-социалистами и, следуя гитлеровским идеям, по взаимному согласию отправили на эвтаназию ее беспомощного дедушку.

Свое не очень еще значительное место среди работ по истории повседневности гитлеровской эпохи заняли биографии, причем не биографии выдающихся людей, государственных или общественных деятелей, но биографии рядовых подданных Третьего рейха. Работы этого жанра могут продемонстрировать, как микроисторический метод исследования открывает возможность выхода в макроисторию (разумеется, тут все зависит от качества исполнения)17. Авторы стремятся не просто описать жизнь человека, но выйти за рамки индивидуального, проанализировать те многообразные "силовые поля", внутри которых протекает эта жизнь. Историк как бы вкладывает индивидуальную биографию в пространство эпохи фашизма в Германии; индивидуальная жизнь приближает к нам людей той эпохи и помогает понять, с одной стороны, исторические обстоятельства и процессы, с которыми они сталкивались, в которых участвовали, которые переживали, с другой - понять роль людей, роль их переживаний и их реакций в этих процессах. Историк пытается нащупать в них разгадку историко-психологических, а значит и исторических загадок, которые и нам, историкам постсоветского общества, не худо было бы если не разгадать, то хотя бы загадать. Эти загадки касаются прежде всего истории поведения "маленьких людей" при тоталитарном режиме. Ю. М. Лотман заметил: "Именно в ... безымянном пространстве чаще всего развертывается настоящая история. Очень хорошо, что у нас есть серия "Жизнь замечательных людей". Но разве не интересно было бы прочесть и "Жизнь незамечательных людей? Лев Толстой в "Войне и мире" противопоставил подлинно историческую жизнь семьи Ростовых, исторический смысл исканий Пьера Безухова псевдоисторической, по его мнению, жизни Наполеона и других "государственных деятелей" 18. Нельзя, конечно, согласиться с Толстым относительно незначительности исторического смысла жизни "государственных деятелей", но к замечанию Лотмана стоило бы прислушаться. Книга, о которой пойдет речь ниже, именно из серии "Жизнь незамечательных людей".

В 1991 г. во Франкфурте-на-Майне вышла в свет книга Б. Хауперта и Ф. И. Шефера "Молодежь между крестом и свастикой. Реконструкция биографии как история повседневности фашизма"19. Ее герой - крестьянский парень по имени Иозеф Шефер, солдат вермахта, танкист, убитый в возрасте 20-ти лет в 1944 г. в Нормандии во время высадки англо-американских войск. В качестве эпиграфа авторы избрали отрывок из речи Гитлера, произнесенной 4 сентября 1938 г. Фюрер разворачивает картину воспитания молодежи в гитлеровских организациях, куда дети впервые попадают в десятилетнем возрасте. "И больше они не будут свободными на протяжении всей своей жизни", научившись "думать по-немецки и действовать по-немецки", - так завершает он свою речь20. Размышляя над этими словами, Хауперт и Шефер хотят понять: происходило ли в действительности такое превращение и если да, то как оно происходило? В самые тяжкие времена гитлеровского господства, когда, казалось бы, человек был лишен возможности самостоятельно принимать решения и, как говорил Гитлер, должен был (с воодушевлением, конечно!) утратить свободу до конца жизни, выбор все-таки оставался всегда. Люди творили историю собственной жизни, и это составляло главное содержание повседневности. Реконструкция индивидуальной жизни, включенная в контекст общей жизни людей, в контекст эпохи, может помочь понять судьбу поколения, в данном случае поколения людей, к которому принадлежал герой книги. Авторы заявляют, что главное для них - выяснить, как воспринимали молодые люди 30-х годов то, что совершалось с ними и вокруг них, как соотносились все перемены этих лет с их ценностной системой и изменялась ли она; каков был механизм внедрения ценностей национал-социализма в ментальность молодых людей, на которых гитлеровцы возлагали особые надежды.

В данном случае это немыслимо, по мнению авторов, без понимания политической, социальной и культурной ситуации сельского района Саара, где проходили детские и юношеские годы этого молодого человека. Б. Хауперт и Ф. Шефер исходят из посылки, что микрологическое исследование особенного (повседневность в деревне и реконструкция биографии Йозефа Шефера) делают понятным общее.

Выбор источников диктовала задача: создание индивидуальной биографии в контексте той культуры и тех мест, где прошла жизнь героя книги. Исходным пунктом явилась публикация в Париже "календаря" немецкого унтер-офицера, танкиста Йозефа Шефера, в котором были краткие записи, относящиеся к 1943 г., а также много адресов родственников, друзей и знакомых владельца календаря (такой "календарь" вручали каждому немецкому солдату, направлявшемуся в оккупированную Францию; в нем содержались небольшой словарик, карта Франции и краткие сведения об этой стране)21. Стоит отметить, что авторы книги сами родом из деревни Вуствайлер в Саарской области, где родился и вырос Иозеф. По адресам, записанным в календаре, они нашли многих людей, согласившихся дать интервью. Это были младшие братья Йозефа, его друзья по школе и по спортивным занятиям, бывшие церковные служки, среди которых когда-то был и мальчик Иозеф, его подруга, которую он считал своей невестой, бывшие руководители фашистских молодежных организаций, старейшие жители деревни Вуствайлер, бывшая прислуга семейства Шеферов, командир полка, в котором служил Иозеф, когда его призвали в вермахт. Авторы использовали также домашние "документы" семьи Шеферов - книгу записи расходов, домашние юмористические газеты (Bierzeitungen); обратились к местным документам - протоколам и разным записям местных ферейнов, к местным газетам, школьным документам, работали в архивах Трира, Висбадена, Саарбрюкена, Кобленца, нашли сведения об одном из друзей своего героя в Институте истории рабочего движения в Москве. Им пришлось заняться психологией и психоанализом, социологией, географией, лингвистикой, историей педагогики, статистикой и даже военной наукой.

Центральное место в реконструкции биографии Йозефа Шефера отводится процессу социализации и поискам идентичности мальчика, затем юноши, проходившими "между крестом и свастикой", сначала в деревне, затем в городе во время профессионального обучения и, наконец, в вермахте. С точки зрения авторов, социальную значимость биографии рядового человека определяют те ее моменты, когда происходит приспособление личностных структур к нормам, принятым в данном обществе. Уловить тенденции, трудности и противоречия этих моментов, этих событий - значит, по их мнению, отразить типичные проблемы общества. Если удается нащупать и проанализировать эти моменты, биография индивида может стать отражением, характеристикой эпохи.

Хауперт и Шефер полагают, что им удалось понять, что определяло повседневную жизнь молодежи при фашизме, а реконструированную биографию Йозефа можно рассматривать как типическую историю жизни молодого немца его времени. Это, говорят они, тип человека из поколения людей, встретившихся с идеями национал-социализма в юности и оказавшихся в значительной мере под их влиянием. Наверное, это суждение не вполне корректно. Следует очень его ограничить, это тип сельского юноши из католической семьи (последнее существенно).

Авторы объявляют, что реконструкцию биографии Йозефа Шефера, встроенной в социокультурную среду родной деревни, затем профессионального училища и, наконец, вермахта, они осуществляют на двух уровнях. Первый уровень - дескриптивный. Это попытка выявить мировидение Йозефа, его взгляды и ориентации, его собственные оценки действительности. Второй - интерпретационный. На этом уровне авторы рассматривают жизнь Йозефа и его среду с нынешней точки зрения, с некоторой исторической дистанции, предполагая сосредоточить внимание на определенных, избранных исследователями аспектах. Этот второй уровень, полагают они, позволяет выявить ориентации, мотивы, идеи, желания, определявшие жизнь молодежи при нацизме. Сверхзадача авторов состоит в том, чтобы понять, почему поколение молодых людей 30-х годов оказалось неспособным к сопротивлению, даже внутреннему, не говоря уже о внешнем, почему о сопротивлении эти молодые люди даже не помышляли. Исследование среды, из которой вышел Йозеф, помогает понять, как и почему создавались типичные схемы нацистского сознания, общий нацистский настрой.

Таким образом, по замыслу авторов, эта книга должна представлять собой типичное микроисторическое исследование, имеющее целью через индивидуальное, особенное подойти к общему и объяснить его. Полагаю, однако, что этого не произошло. С одной стороны, вряд ли можно считать Йозефа Шефера воплощением типических черт немецкой молодежи 30-х годов вообще. С другой - и это главное - мировидение героя не выявлено в достаточной степени. Бросается в глаза то обстоятельство, что документы, которые могли бы стать главным источником - календарь Йозефа и его письма к родственникам и к невесте - использованы недостаточно. Правда, записи молодого человека были очень скудными. Сужу об этом по двум листам календаря, фотографии которых помещены в книге. Вот, например, что записал Йозеф в течение четырех дней в сентябре 1943 г.: "26. Воскресенье. Отпуск. 27. Понедельник. Последний день отпуска. 28. Вторник. Уехал из Вуствайлера в часть. 29. Среда. Вернулся из отпуска в часть" 22. Иногда клеточки, отведенные на каждый день, вовсе пустуют. Письма, которых, впрочем, читатель почти не видит (полностью воспроизведена факсимильно лишь одна короткая почтовая открытка к подруге), были по-видимому, довольно-таки стандартными. Но ведь само по себе и это обстоятельство значимо. Эти материалы, представляющие собой прямые свидетельства, могли бы дать авторам гораздо больше, если бы они отнеслись к ним более вдумчиво и сумели обратить к источнику адекватные вопросы. Впрочем, записи Йозефа полностью не воспроизведены и даже по-настоящему не охарактеризованы, а сами эти материалы были мне недоступны.

Главный метод, которым пользуются авторы - "oral history". Как уже говорилось, они взяли множество интервью у переживших героя родственников и других знавших его людей. Внутренний облик Йозефа, его мировидение конструируются главным образом из этих интервью. Здесь нет, однако, толкования различных интерпретаций, составляющего важнейшую часть "плотного описания" Кл. Гирца. Это, скорее, то "объяснение объяснения", о котором говорилось выше. Пусть так. Все же внимательное отношение к контексту эпохи, обилие интересных интервью приближает нас к пониманию того времени и создает образ молодого солдата вермахта Йозефа Шефера.

Йозеф Шефер родился в 1924 г. в крестьянской католической семье и вырос в крестьянской католической среде. Главное занятие и главную статью довольно скудного в 20-х годах жизнеобеспечения этих людей составлял сельскохозяйственный труд. Семья Йозефа и деревенская вуствайлерская среда были консервативными и антинацистскими. Так было во всех католических областях Германии. Католики чувствовали себя более независимыми и защищенными, чем протестанты, ощущая себя принадлежащими к мировому католицизму, как бы под защитой папы. Но они отвергали национал-социализм не вследствие осознанных политических решений, а из страха перед чем-то, исходящим от антихриста, перед развязыванием неконтролируемых эмоций. Однако католическая религия диктовала верующим подчинение законам и властям, и такая установка исключала даже мысль о сопротивлении. В деревне существовали организации трех политических партий. Самой сильной из них была католическая партия Центра. Две другие - социал-демократическая и коммунистическая - были несравненно слабее.

Типичная фигура жителя Саарской деревни в 20-30-х годах - крестьянин и рабочий в одном лице - Arbeiterbauer. Таковы были и отец Йозефа и все мужчины деревни Вуствайлер. Их социальный статус зависел от размеров и состояния хозяйства, однако с конца XIX в. мелкому крестьянину приходилось искать дополнительный заработок, и оба деда Йозефа уже совмещали крестьянский труд с работой в шахте. Отец Йозефа был настоящим "бергманом" - неквалифицированным, необученным шахтером. Но в качестве главной ценностной категории он сохранял для себя и для сыновей (в особенности для Йозефа - старшего сына) ориентацию на домашний крестьянский труд и крестьянский образ жизни. Как и все жители деревни, уход на пенсию рассматривал как возвращение к нормальному укладу жизни, намеревался расширить и усовершенствовать свое хозяйство, прикупал пахотную и пастбищную земли и рассчитывал, что Йозеф станет настоящим, "профессиональным" крестьянином.

Существенными частями картины мира саарских крестьян были две вещи: ощущение немецкой национальной идентичности (особенно обостренное, конечно, потому, что они жили на земле, фактически оккупированной французами, воспринимавшимися как враги еще даже и до первой мировой войны) и католическое вероисповедание, к которому здесь принадлежало большинство. Жители Вуствайлера, у которых брали интервью, единодушно заявляли, что в 1934 и 1935 гг., когда здесь готовился, а затем проходил референдум по поводу судьбы Саарской области (вспомним, что было три варианта: присоединение Саара к Германии, присоединение к Франции и сохранение status quo, что фактически означало сохранение французского господства), здесь, в католическом райо- не, очень были сильны антифашистские настроения. Голосование 1935 г., которое привело к возвращению Саарской области в Германию, было голосованием не за гитлеровскую Германию, а за возвращение немцев в свое отечество.

Но так или иначе Саар возвратился в гитлеровскую Германию. Еще в 1933 г. нацисты создали в этом регионе, опираясь на немногочисленных протестантов, свою организацию, по видимости не нацистскую, а национальную- Немецкий фронт, ставивший своей задачей борьбу за присоединение к Германии. Члены этой организации проникали во все местные общества и кружки, популярные среди крестьян, - спортивные, певческие, театральные; они принимали активное участие в организации местных праздников и придавали им немецкую национальную окраску с оттенком нацизма, создаваемым применением нацистских символов и, конечно, публичным провозглашением нацистских идей.

Фашисты вообще умели использовать любые возможности для проникновения в миропонимание простых людей. Например, в 1933 г. день 1 мая, который рабочие традиционно считали своим праздником, праздником рабочей солидарности, был провозглашен государственным праздником "национального труда", причем всячески подчеркивалось, что этот праздник - народный и призван стереть классовые и сословные различия. Под звуки старых революционных песен состоялись триумфальные шествия нацистов. Так театрально провозглашалось намерение нацистского руководства стать якобы наследником антикапиталистического рабочего движения, стремление создать "народное общество", в котором социальные различия будут преодолены. Центральный момент праздника 1 мая 1933 г.- речь Гитлера - связывался с невербальными символическими действиями. Были организованы массовые факельные шествия; многие демонстранты шли под красным флагом. Хоровое пение, театрализованные выступления - то, что для немецкой социал-демократии и коммунистических групп служило традиционным средством "преодоления буржуазной культуры", привлекало в этот день рабочих и невольно делало их участниками праздника тех, кто уже начал репрессии против антифашистов. Нацисты умело нащупывали точки соприкосновения между своей политикой и традиционными ориентациями рабочих. А на другой день после праздника нацистские власти запретили свободные профсоюзы, захватили занимаемые ими помещения и разгромили многие из них 23.

После перехода Саара под власть Германии нацисты развернули в деревне Вуствайлер весьма активную деятельность, казалось бы, не связанную напрямую с идеологией: организовали детский сад, создали несколько новых культурно-образовательных обществ, один-два раза в месяц привозили кино; затем были созданы все виды нацистских организаций, руководители активно вовлекали в них жителей деревни. Тех, кто противодействовал нацистам, постепенно "убирали" - отправляли либо в концлагерь, либо на трудовой фронт. Это были прежде всего те, кто сочувствовал социал-демократам и коммунистам.

От характеристики ситуации в Сааре, в деревне Вуствайлер авторы переходят к реконструкции биографии Иозефа, начиная с его деревенского детства. Они описывают дом и хозяйство Шеферов, рассказывают о его родителях, выявляют их антинацистские настроения, особенно у матери, ревностной католички. Они определяют положение Иозефа в семье и в деревенском обществе. Еще в ранней юности его место в семье было особым: в известной степени независмый от отца как главный работник в хозяйстве (отец уже тогда был серьезно болен, хотя и продолжал работать в шахте), любимец матери, для младших братьев - пример целеустремленности и любви к порядку. Очень рано ему выделили в доме отдельную комнату и собственные вещи. К тому же отец хотел, чтобы Иозеф продолжил его дело и стал крестьянином. Но Иозеф искал свою идентичность отнюдь не дома и не не на том пути, что ему намечал отец; мать поддерживала во всем старшего сына, младшие братья слегка ему завидовали. Впрочем, эти конфронтации никогда не приобретали форму серьезного открытого конфликта.

В группе сверстников в деревне Иозеф был лидером. Чисто внешние факторы выделяли его среди других. Он был одним из лучших игроков в составе деревенской футбольной команды, что высоко здесь ценилось. Местный священник в числе очень немногих мальчиков выбрал его для помощи при отправлении церковных служб. Во время мессы церковные служки носили особую одежду, они всегда были на виду, получали денежное вознаграждение; пусть оно было символическим, зато все о нем знали. Они наизусть читали по-латыни молитвы. В деревне их рассматривали как особо отмеченных людей, и сам Иозеф это отлично сознавал. Ему, одному из немногих здесь, родители купили велосипед, а в 16 лет он на скопленные им самим деньги купил винтовку и вместе с товарищами упражнялся в стрельбе. И его личностные качества, характерологические особенности - уверенность в себе, спокойствие, готовность взять на себя ответственность способствовали укреплению его положения среди других.

В книге подробнейшим образом характеризуется школа, в которой учился Иозеф, - содержание обучения, учителя. Отношение преподавателей к нацизму было двояким. Как католики, они отвергали "антихристианские" тенденции нацистской идеологии, как государственные служащие - чувствовали себя связанными с новой властью, не желали вступать в конфликты и с местными функционерами. Иногда кое-кто из них отваживался на скромные проявления протеста, но это касалось лишь внешних форм, например, сохранения креста в школьном зале. В 1935 г., когда ему было 11 лет, Йозеф вступил в детскую нацистскую организацию - юнгфольк (подразделение гитлерюгенд), что считалось почти национальным долгом. Он сделал это без особой охоты, как и большинство деревенских детей. Но вступали все, и он сделал то же самое, а позже вместе со всеми стал членом гитлерюгенд. Однако, недоверие или безразличие к миру фашистских идей, воспитанное католическим миром деревни, сменялось у молодых людей заинтересованностью - сначала вовсе не в идеях, а в специфически молодежном времяпрепровождении. Руководители молодежных организаций воспринимали мальчиков всерьез, чего никак нельзя было сказать об отношении к ним в традиционном деревенском обществе. В гитлерюгенд все было организовано так, что удовлетворялась естественная потребность молодежи в более деятельной, чем это было в деревне, жизни. Молодых людей привлекал и лозунг "вождем молодежи должна быть молодежь!" Каждый получал униформу, занимались спортом, устраивали походы, летние палаточные лагеря, зимой устраивали вечера в школе, называли себя викингами, вместе читали о них, вместе пели.

Но за всем этим скрывались и весьма неблаговидные дела. Многие подростки получали от руководителей задания следить за окружающими и даже за тем, что происходит в родительском доме. Постепенно и идейный мир фашизма становился их миром. Поначалу, вспоминает один из сверстников Йозефа, молодым ребятам не нравился антисемитизм: евреи были здесь обычной частью повседневной жизни, и родители на бытовом уровне ничего против них не имели, хотя во время подготовки к референдуму 1935 г. без возражения слушали разговоры о засилии "еврейско-капиталистической" Франции. Но, поддаваясь настроению, которое руководители старались создать в молодежных организациях, мальчики, маршируя колонной через соседнюю деревню, кричали: "Немецкий парень не станет иметь дела с евреями!" и т. д. Нацистская пропаганда сперва латентно, потом активно и открыто вторгалась в сознание молодежи. Один из респондентов сообщил, что во время страшной "хрустальной ночи" он наблюдал в соседнем местечке Илинген разгром небольшого еврейского предприятия, а затем видел, как горела синагога. Потом евреи исчезли из этих мест. Бабушка спросила его, тогда еще подростка: "Куда же все они девались?" Он ответил: "Ах, да они отправились на восток, там им придется-таки поработать". Авторы замечают, что и в 1990 г. во время интервью этот респондент говорил совершенно спокойно, как будто он просто не знал обо всех чудовищных фактах "окончательного решения еврейского вопроса" и страна не была потрясена показом в 1978 г. знаменитого фильма "Holocaust". В конечном счете произошла интеграция всей молодежи Вуствайлера в нацистские организации. Только в начале войны вера в вождей гитлерюгенд пошатнулась, появились сомнения в их идеалах. Люди начали понимать, что главной задачей молодежных организаций была военная подготовка. Все видели, что руководители организаций, их дети и дети партийных бонз получали преимущества при распределении руководящих постов и при призыве в армию.

Второй этап биографии Иозефа и вместе с тем второй этап его социализации - профессиональное обучение, встреча с современной техникой, с миром машин и с новыми людьми в городе. Поступление Иозефа в профессиональное училище Имперского управления железных дорог было важным и неординарным шагом. Он не пожелал стать бергманом, хотя многие его товарищи уже пошли работать в шахту. Поддерживаемый матерью, не поддался уговорам отца и отправился в Саарбрюкен учиться на слесаря-ремонтника, рассчитывая впоследствии стать машинистом локомотива. Вырваться из деревенского социума и из рамок традиционного жизненного пути деревенского юноши ему помогли давний интерес к технике и собственная решительность. Но не только это. Изменить жизненную ориентацию ему позволили политические и экономические перемены в Германии, а также его восприятие нацистской пропаганды в гитлеровских молодежных организациях.

Железнодорожное училище, куда поступил Иозеф, было насквозь пронизано нацистским духом. Вся непрофессиональная часть обучения была нацелена на воспитание настоящего нациста, вся повседневная жизнь была военизирована, общественная жизнь протекала в подразделениях гитлерюгенд. Очень поддерживался интерес к военной технике, и почти все выпускники училища изъявляли желание служить в технически ориентированных частях вермахта - морском и воздушном флоте, танковых частях. Жизнь в городе, общение в училище расширили, конечно, горизонт Иозефа и его общественные связи. Однако, по мнению авторов, он не влился полностью в городской социум, где нацистская идеология воспринималась гораздо шире и более осознанно, чем в деревне. И все же усиленное внедрение в головы учащихся этих идей, а также внимание руководителей, поощрявших Иозефа и привлекавших его к своей работе, воспитали в нем готовность служить фашистской системе.

И, наконец, последний короткий отрезок жизни Иозефа Шефера - его военная служба, которая должна была стать тем завершающим моментом проникновения нацистского духа в ментальность молодого человека, о котором говорил Гитлер в вышеприведенной цитате. Иозеф ждал призыва в армию с нетерпением и радостью. Как все немцы его поколения, он рос в обществе, ценностные ориентации которого были связаны с элементами милитаризма. Солдатские добродетели - дисциплина, послушание, долг, верность издавна считались специфическими немецкими добродетелями вообще. И еще: по крайней мере до конца второй мировой войны, замечают авторы книги, военная служба воспринималась в одном отношении совершенно иначе, чем сейчас, когда так расширились возможности передвижения. Это была возможность, покинув дом, повидать чужие края, совершить что-то вроде путешествия.

Йозеф Шефер был призван в вермахт, в танковые части, в 1942 г. Вместе с другими рекрутами его отправили во Францию, в Версаль, где обучали танковому делу. Он впервые увидел чужие края, побывал в Париже, видел Эйфелеву башню, ездил на метро. Но Франция представлялась им всем враждебной. В его родной деревне, среди бергманов, а также и в школе царили антифранцузские настроения, а в профессиональном училище воспитанникам прямо внушали ненависть к западному "смертельному врагу", равно как и презрение к другим народам. Как следует из записей (он стал их вести с 1 января 1943 г.), он пожелал стать водителем танка, весной 1944 г. завершил обучение и получил чин унтер-офицера. Будучи солдатом танковых частей, Йозеф принадлежал к военной элите и отлично это понимал. Военная служба, полагают авторы исследования, помогла Иозефу окончательно освободиться от традиций крестьянской среды; завершилось его освобождение от власти родительского дома. Он наконец обрел свою идентичность.

Основываясь на коротких записях Йозефа в календаре, его письмах из Франции, на интервью с оставшимися в живых сослуживцами и с его подругой Марией, Хауперт и Шефер описывают повседневную армейскую жизнь оккупантов. В свободное от занятий время охотились, посещали скачки, играли в футбол, купались, выпускали юмористическую газету, умеренно пили. За полтора года пребывания во Франции Йозеф трижды побывал дома в отпуске, один раз по случаю смерти отца; вел переписку с семьей, друзьями, с подругой, на которой намеревался жениться после войны. Он освободился от власти родительского дома, но отнюдь не порвал с ним связи.

Йозеф погиб в Нормандии 8 июля 1944 г., по-видимому, сгорел в танке. В реакции матери на гибель любимого сына вырвались на поверхность ее антинацистские настроения. Деньги, которые ей прислали после смерти Йозефа, она выбросила, назвав их "иудиными серебрениками"; сожгла портрет Гитлера и написала сама обращенную к Святой Деве молитву, посвященную погибшему сыну, с мольбой о мире для всех народов и молением удержать нарастающий "поток язычества".

Подводя итог, авторы ставят вопрос: что же произошло с Иозефом на протяжении его короткой жизни? Некоторая раздвоенность между семейной и деревенской действительностью, с одной стороны, и мечтами об иной жизни, о том, чтобы избежать предписанного традицией пути - с другой, конфронтация с отцом характеризовали его психологическую ситуацию в детстве и подростковом возрасте. Выход из этой раздвоенности обнаружился на путях, которые открылись с установлением нацистской власти. Нацистские молодежные организации помогали молодым людям освободиться от видимых и невидимых семейных, школьных и религиозных пут, обрести независимость, создавая новые формы общения, некое "единство молодежи" и культивируя "молодежный" стиль жизни. Потребность молодежи в общении, предрасположенность к самостоятельным действиям и вместе с тем стремление обрести защищенность они наполняли националистическим и расистским содержанием своих идей. Что касается Иозефа, то он обрел возможность учиться и получить не деревенскую профессию. Новая общественно-политическая система как будто бы помогла ему преодолеть внутренний конфликт между мечтами и действительностью, но, в конечном счете, это оказалось иллюзией: фашизм принес с собой и отрицание предложенных им же возможностей. Репрессии, а потом и неудачи в войне покончили со всеми мечтами и со всеми возможностями.

Авторы книги полагают, что с помощью воспитания, ориентированного на расовую теорию и идею элитарности немцев, нацистам удалось порвать связи молодых людей с традиционной ценностной системой и полностью нацелить их на служение "великому делу", впрочем, без глубокого проникновения в суть своих идей. Действительно, несмотря на то, что Йозеф прошел всю "школу нацизма", несмотря на все те "блага", которые дал ему фашизм, он так и не стал настоящим Nazi, идеология фашизма, по-видимому, мало его интересовала. Вместе с тем ни он, ни его товарищи не обладали тем внутренним скептицизмом, который мог бы создать в них критический настрой. Национальные идеи, личные желания смешивались с какими-то элементами нацистской идеологии, но она не стала для них "своей". В целом Йозеф до конца остался аполитичным.

Специальный раздел своей книги авторы посвящают анализу нескольких фотографий. Они задают фотографическому изображению вопросы: для кого и для чего задумана фотография? Кому предполагалось ее подарить? Кто и что стоит перед внутренним и внешним взором человека, запечатленного на снимке? Кому он улыбается, кому адресована грусть или задумчивость выражения и что она означает? Для анализа избран прежде всего сделанный профессиональным фотографом фотопортрет Иозефа, несущий функцию, которую можно выразить словами: "помните обо мне". Он послал его домой, подруге, товарищам из деревни, подарил армейским друзьям. Этот портрет был помещен на памятном листе, вывешенном в Вуствайлерской церкви после его гибели.

Авторы пристально разглядывают одежду, головной убор, прическу Иозефа, объясняя каждую деталь. Они считают, что во всем этом отражено внутреннее состояние того, кого фотографируют: Йозеф солдат, и это ему нравится. Затем авторы вглядываются в черты лица и его выражение. Йозеф смотрит на нас и сквозь нас, вперед и в дали, доступные ему одному; это типичный, считают они, взгляд солдата, таковым себя и осознающего, - торжественно-серьезный. Он как бы гордится тем, что он солдат, но в выражении лица отражено и понимание возможной и, может быть, даже неизбежной гибели. Для танкиста, говорят авторы, это понимание было частью повседневности. Постоянное ощущение смертельной опасности формировало особый тип: солдат танковых частей. Йозеф и олицетворяет этот тип безрассудно смелого, технически ориентированного, готового ко всему водителя танка. Эта характеристика, сложившаяся у авторов при знакомстве с фотопортретом, нашла потом подтверждение в интервью с теми, кто знал солдата в последние месяцы его жизни, и в записях, сделанных Иозефом в календаре. Это портрет молодого человека, который обрел свою идентичность и сознает свою значимость в этом мире. Вместе с тем солдатский портрет такого рода как бы предвосхищает смерть. Потенциальный "герой" посылает остающимся в этом мире память о себе, это избранный им самим образ для воспоминаний о нем. Для деревни это некий документ, удостоверяющий, что он, известный всем Йозеф Шефер, выполнил свой долг перед семьей, деревней, отечеством.

Остальные фотографии - любительские. Характерно, по мнению авторов, что почти нигде Йозеф не запечатлен рядом с танком, хотя другие солдаты любили фотографироваться на фоне техники. На одном из снимков он верхом на неоседланной тяжелой нормандской лошади, в свободной, по-видимому, привычной для себя позе. Эти фотографии - теплые, живые, сделаны на лугу, на опушке леса. Авторы находят в них подтверждение своей мысли, что Йозеф, вырвавшись из родной среды, сохранял с ней живую связь. Может быть, предполагают они, это человек, который хотя и попирает землю танком, сохраняет в своем менталитете связь с природой и чувствует себя защищенным не в надежном механизме танка, а на мягкой земле, где он остается самим собой.

Итак, молодой солдат вермахта - такие и должны были составлять опору гитлеровского режима, - готовый не просто к службе, а к "служению" отечеству, законопослушный, прошедший всю школу гитлеровского воспитания и получивший от нового режима все, чего он хотел, - вот кем стал Йозеф Шефер. Завершая книгу, Хауперт и Шефер возвращаются к словам Гитлера, взятым в качестве эпиграфа. Они полагают, что фашистам удалось задуманное. Воспитание детей и молодежи, проникнутое расовыми идеями и национально-элитарным духом, привело к разрушению традиционных ценностных ориентаций, заменив их идеей служения "великому делу". Пожалуй, следует согласиться с этим заключением.

В подтверждение можно привести материал одной из множества работ по истории повседневности эпохи фашизма. Это отрывок из беседы с участником войны Г. Полем, помещенной Л. Нитхаммером, руководителем проекта по истории повседневности жителей Рурской области в 1930-1960 гг., в первом томе большого, еще не завершенного труда ". Как и Йозеф Шефер, Поль прошел всю школу нацизма, был членом юнгфольк, затем гитлерюгенд. В отличие от Иозефа, он стал убежденным Nazi, 18-ти лет добровольцем вступил в войска СС и исполнен был сознания своей великой национальной и всемирно-исторической миссии. Солдатом танковой части СС он оказался весной 1943 г. в Веймаре, рядом с Бухенвальдом. Однажды, забравшись на крышу казармы, Поль увидел, что творилось в концлагере. Он дает интервью сорок лет спустя и не может говорить спокойно, дыхание у него прерывается и речь отрывочна. Заключенные тащили вверх на гору тачку, с обеих сторон шли охранники с собаками и били узников. Он знал, что там, в лагере, содержатся "недочеловеки" - русские пленные и евреи, но все равно был потрясен виденным и почувствовал, что его юношеский энтузиазм потух. Однако это не закрепилось в его сознании. Вскоре после того Поль вместе со своей частью оказался на фронте в России, затем в Польше. Он вспоминает, что здесь к нему вновь возвратилась убежденность в справедливости и необходимости войны с людьми, принадлежащими к "низшей расе". Тот первый "щелчок по носу" (это его выражение), который он получил в Бухенвальде, не истребил того, что нацисты вложили в него в процессе воспитания в своей долголетней "школе". Конечно, все это соединялось со страхом, с необходимостью приспосабливаться ради выживания и с тем подсознательным, что выступает на первый план во время боя: "кто кого". Г. Поль попал в плен и оказался в лагере для военнопленных в южной Франции. Здесь он встретил совершенно новых людей, которые организовали в лагере нечто вроде школы, читали вслух Библию, знакомились с поэзией, устроили театр. Люди старшего возраста читали лекции о Веймарской республике. И только тогда у него что-то стало "поворачиваться" в голове. А что такое фашизм, он, по собственному признанию, по-настоящему понял только после окончания войны.

Стоит обратить внимание на последние страницы книги Б. Хауперта и Ф. Шефера. В послевоенные годы жизнь в деревне Вуствайлер определяли те же люди, которые в эпоху нацизма играли здесь заметную роль. Они теперь принимали участие в организации новых политических партий и различных местных ферейнов. Все тот же священник Шульц воспитывал в совершенно уже антиквированном духе вуствайлерских детей, раздавал пинки непослушным. Те учителя, что учили Йозефа, были уже пенсионерами, но регулярно посещали мессы и поучали детей правилам поведения в церкви. Коммуниста Э. Мааса, единственного, кто в 30-х годах отваживался на открытый протест, за что и был брошен в концлагерь, они представляли ученикам как злого безбожника. П. Шмидт, друг Мааса, остававшийся в живых еще в 80-х годах, внушал детям страх. Один из авторов книги в 1988 г. взял у него интервью и убедился в том, что учителя и священник распространяли о Шмидте и его покойном друге много совершенно ложных сведений. И в начале 90-х годов, пишут Хауперт и Шефер, прошлое еще не стало действительно прошлым и определяет настоящее гораздо больше, чем полагают многие в Германии.

Авторы книги говорят, что не последним мотивом, подвигнувшим их на написание этой работы, было именно то, что наследие фашизма оказалось глубоким и вовсе не изжито в обыденном сознании немцев. Недаром о трагедии еврейского народа многие вспоминают без содрогания и повествуют о своих юношеских впечатлениях, связанных с ней, совершенно спокойно. Б. Хауперт и Ф. Шефер задумали свой новый исследовательский проект посвятить истории евреев в повседневной жизни небольшого поселения. Предполагается взять интервью у немногочисленных евреев - жителей этого места, переживших холокост. В центре предполагаемого исследования вновь будет биография одного человека как фигура, организующая некоторое "силовое поле" взаимосвязей и взаимовлияний. 



1 Elias N. Ober den Prozess der Zivilisation. Soziogenetische und psychogenetische Untersuchungen. Frankfurt a. M., 1989.

2 Thompson E.P. The making of the english working class. L., 1963.

3 CM., напр.: Geertz Cl. The thick description. N.Y., 1966.

4 Bourdier P. Esquisse d'une thtorie de la pratique. Geneve, 1972; Idem. La distinction. P., 1979.

5 Ullrich V. Entdeckungsreise in den historischen Alltag // Geschichte in Wissenschaft und Unterricht. 1985. H. 6. S.403 (далее GWU).

6 Cм. об этом: Оболенская С.В. "История повседневности" в историографии ФРГ // Одиссей. Человек в истории. M., 1990.

7 Там же. С. 184.

8 О центрах изучения "истории повседневности" в Германии см.: Dulmen R. van. Historische Anthropologie in der deutschen Sozialgeschichtsschreibung // GWU. 1994. N 11.

9 Ginzburg C. Mikro-Historie. Zwei oder drei Dinge, die ich von ihr weiss // Historische Anthropologie. Kultur. Gesellschaft. Alltag. 1993. H. 2.

10 Medick H. Leben und Oberleben in Laichingen vom 17. bis 19. Jahrhundert. Untersuchungen zur Sozial-, Kultur- und Wirtschaftsgeschichte in den Perspektiven einer lokalen Gesellschaft Altwartembergs. GOttingen, 1994.

11 Geertz C!. Dichte Beschreibung. Beitrage zum Verstehen kultureller Systeme. Frankfurt a. M., 1983.

12 Cv., напр.: Medick H. "Missionare im Ruderboot"? Erkenntnisweisen als Herausforderung an die Sozialgeschichte // Alltagsgeschichte. Zur Rekonstruktion historischer Erfahrungen und Lebensweisen. Hrsg. A. Ludtke Frankfurt a. M.; N.Y., 1986; Habermas R., Minkmar N. Vorwort // Das Schwein des Hauptlings. Sechs Aufsatze zur Historischen Anthropologie. B., 1992.

13 Historische Anthropologie... S. 182.

14 Alltagsgeschichte. S. 164.

15 Лотман Ю.М. Изъявление Господне или азартная игра? // Ю. M. Лотман и тартуско-московская семиотическая школа. M., 1994. С. 360.

16 Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре. СПб., 1994. С. 13.

17 Haupert В., Schufer F.J. Jugend zwischen Kreuz und Hakenkreuz. Biographische Rekonstruktion als Alltagsgeschichte des Faschismus. Frankfurt a. M., 1991.

18 lbid.S.12.

19 Б. Хауперт и Ф. Шефер снабдили свою книгу подробным научным аппаратом. Вызывает удивление, что при всей тщательности оформления примечаний они не указывают необходимых сведений о календаре И. Шефера, даже выходных данных публикации. Привожу полностью текст не очень понятного примечания, касающегося этого, казалось бы, главного источника: "Календарь вышел в издательстве 0d6 в Париже. В тексте и в приложении представлены в выдержках документы, заметки, фотографии и т. д. Перечень литературы содержит только те сведения, которые важны для понимания текста" (см.: Haupert В.. Schafer F.J. Ор. cit. S. 271).

20 Haupert В., Schafer F.J. Ор. cit. S. 198.

21 CM. обэтом: Ludtke A. Wo blieb die "rote Glut"? Arbeitererfahrungen und deutscher Faschismus // Alltagsgeschichte.

22 Haupert B., Schafer F.J. Ор. cit. S. 148.

23 "Die Jahre weiss man nicht, wo man die heute setzen soil". Faschismuserfahrungen im Ruhrgebiet. / Hrsg. L. Niethammer. B., Bonn, 1983. Bd 1. S. 213-215.

 

Смежные дисциплины:

Прикрепленный файлРазмер
Иконка документа Microsoft Office Оболенская С. Йозеф Шефер.doc155.5 КБ